Витторио спустился с кареты, и первое, что он почувствовал — соль.

Море. Феррантис. Дом.

Он не был здесь три месяца. За это время успел побывать в двух епархиях, выслушать три проповеди о смирении и один раз серьёзно заболеть так, что лекарь советовал не выходить из комнаты неделю. Он не написал об этом никому. Но сейчас, стоя во внутреннем дворе под солнцем, он вдруг понял, что действительно вернулся.

Сандро уже шёл ему навстречу. Улыбка — та самая, которую Витторио знал с детства. Не для придворных, не для гостей. Настоящая.

— Витто.

— Ваше Высочество, — отозвался Витторио с совершенно невозмутимым лицом.

Сандро фыркнул и обнял его без всякой церемонии.

— Ты задержался.

— Дороги размыло. Пришлось ехать в объезд.

— Мог написать.

— Я написал. Дважды.

Они оба рассмеялись — тихо, по-мальчишески, как умели только вдвоём. Витторио почувствовал, как что-то в груди отпускает. Здесь ему не нужно было объяснять, кто он такой. Здесь его помнили мальчишкой.

Он поднял взгляд и начал осматривать двор — привычка, от которой он не мог избавиться. Слуги, придворные, лица, лица, лица. Всё знакомые. Всё на своих местах.

А потом он увидел её.

Она стояла чуть в стороне. Не пыталась протолкнуться вперёд, не ловила его взгляд, не делала реверанс, который полагался бы при появлении кардинала. Просто смотрела. Прямо, без любопытства, которое обычно прячут за вежливой полуулыбкой.

Рыжая.

Витторио моргнул.

Он слышал о ней. Конечно, слышал. Сандро писал — коротко, скупо, но писал. «Нашли девушку на побережье. Без памяти. С медальоном чужого королевства». Витторио тогда отложил письмо и решил, что разберётся, когда вернётся. Это было частью его работы — разбираться в таких вещах.

Но сейчас, стоя во дворе, он смотрел на неё и понимал, что разбираться будет сложнее, чем он думал.

Потому что она была красива. Не придворной, холодной красотой. Тёплой. Живой. Веснушки на носу, растрёпанные волосы, открытое лицо. И глаза — серо-зелёные, внимательные, как у человека, который много смотрит и мало говорит.

Это ему понравилось.

Он не знал почему. Не знал, что именно в этой незнакомой девушке заставило его задержаться, отметить её среди десятка других лиц. Может быть, то, как она держалась: не как человек, который боится ошибиться, а как человек, который внимательно смотрит и запоминает. Может быть, то, что она не попыталась поймать его взгляд. Или наоборот — попыталась, но не стала удерживать.

Он не знал. И это раздражало.

Витторио не привык к тому, что не может понять человека с первого взгляда. Он был кардиналом — молодым, но уже научившимся читать людей так же хорошо, как читал документы. Он знал, когда ему лгут, когда боятся, когда заискивают. Он умел быть разным. И это работало.

А сейчас он стоял во дворе, смотрел на рыжую девушку и не понимал, что именно его зацепило.

— Это Джо, — сказал Сандро.

Голос кузена прозвучал ровно. Слишком ровно.

Витторио перевёл взгляд на него.

— Джо?

— Так её зовут. Пока. — Сандро пожал плечами, но в его глазах было что-то, чего Витторио не видел раньше. Что-то внимательное. — Нашли на побережье. Без памяти. С медальоном.

— Я помню. Ты писал.

— Писал, — согласился Сандро. — Но не всё.

Они замолчали. Между ними повисло что-то, что не нуждалось в словах. Витторио знал этот взгляд. Сандро так смотрел, когда что-то скрывал. Или когда что-то защищал.

— Она гостья? — спросил Витторио, не отводя глаз от Джо.

— Пока да.

— А потом?

— А потом посмотрим.

Сандро улыбнулся — легко, но с той самой интонацией, которая говорила: *тема закрыта*. Витторио знал эту улыбку. И всё же не отступил. Он сделал шаг в сторону — совсем немного, ровно настолько, чтобы оказаться чуть ближе к ней, — и склонил голову в лёгком, безупречно вежливом поклоне. Том самом, которому его учили с детства и который он обычно приберегал для официальных приёмов.

— Добрый день, мадам, — сказал он.

Голос прозвучал спокойно. Даже слишком.

Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза — не мимо, не сквозь, а именно в глаза, как смотрят на человека, которого собираются запомнить.

— Прошу прощения, что не имел чести быть представленным раньше. Витторио.

Он не добавил ни титула, ни сана. Просто имя. И сам не сразу понял, почему.

А вот Сандро понял сразу.

Он сделал шаг вперёд — ровно настолько, чтобы оказаться между ними, — и положил руку на плечо Витторио. Жест был дружеским. Слишком дружеским. Таким, каким один мужчина касается другого, чтобы напомнить: *я здесь. Я вижу.*

— Позволь представить, — сказал Сандро, и голос его звучал легко, почти небрежно. — Его Высокопреосвященство кардинал-дьякон Витторио делла Ровере. Вернулся в Феррантис после трёх месяцев отсутствия. Дворец без него, признаться, заскучал.

Он улыбнулся — Джо видела эту улыбку раньше. Ту самую, которой он дарил гостей, когда хотел, чтобы они чувствовали себя и польщёнными, и предупреждёнными одновременно.

Витторио чуть повернул голову, и на мгновение их взгляды с Сандро встретились. Что-то беззвучно прошло между ними — короткое, как удар шпаги. Сандро не отвёл глаз. Витторио тоже.

— Ваше Высокопреосвященство, — поправил Сандро мягко, и в этой мягкости было больше смысла, чем в любом приказе. — Мы же не хотим, чтобы мадам решила, будто при дворе Сфорца можно обходиться без формальностей.

Он убрал руку с плеча Витторио и снова посмотрел на Джо. В его глазах читалось совершенно ясное: *теперь ты знаешь, кто он. И, надеюсь, ты понимаешь, что это значит.*

Витторио молчал. Но Джо заметила, как на его скулах едва заметно напряглись мышцы. Не от злости. От чего-то другого — того самого, что заставило его назвать её «мадам» без титула и не отвести взгляда.

Он снова посмотрел на неё.

И в этот раз в его глазах не было вежливости. Только вопрос.

— Что именно Сандро вам написал? — спросила Джо, наконец отвечая на его вопрос. В голосе уже слышалась лёгкая насмешка, будто она заранее подозревала, что письма принца могли оказаться далеко не самым беспристрастным источником сведений. Сандро тут же усмехнулся, но промолчал. Джо перевела взгляд на него и добавила уже с невинной серьёзностью: — И насколько подробно? Потому что если четыре страницы действительно были о споре с поваром из-за соли, я начинаю сомневаться, чем именно наследник престола занимается в свободное время.

Сандро тихо рассмеялся.

— Видишь? Я предупреждал, что она умеет спорить.

— Вы написали ему обо мне четыре страницы? — Джо снова посмотрела на Витторио, и в серо-зелёных глазах мелькнуло настоящее удивление, смешанное с весельем. — Тогда мне, пожалуй, стоит узнать, что ещё вы обо мне знаете, прежде чем отвечать на вопросы.

Она чуть склонила голову, разглядывая молодого кардинала уже без прежней осторожности первого знакомства. Теперь было понятно, что перед ней не просто очередной церковник при дворе. Витторио знал Сандро с детства, и это читалось во всём: в том, как легко они говорили друг с другом, как без церемоний смеялись, как Сандро позволял себе поправлять его, а тот принимал это совершенно спокойно. Джо ещё не знала, кем именно Витторио приходился принцу по семье, но одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять: между этими двумя гораздо больше, чем формальное родство и придворная вежливость. А теперь один из них явно решил познакомиться с ней поближе.

— А вы всегда так знакомитесь с людьми? — спросила она, снова обращаясь к Витторио. — Сначала внимательно смотрите, потом задаёте вопросы, а потом делаете вид, что это просто любопытство?

В голосе не было вызова — скорее искренняя заинтересованность, почти игра. Джо чуть улыбнулась.

— Потому что если да, то, боюсь, вы выбрали не самого удобного человека.

Сандро тихо усмехнулся себе под нос.

Витторио тоже, кажется, понял, что первый обмен любезностями закончился и теперь разговор уже действительно стал знакомством.

— Но можете попробовать, — добавила Джо. — Раз уж проделали такой долгий путь домой.

Джо чуть прищурилась, разглядывая его с тем выражением, которое Витторио уже успел заметить и которое почему-то оказалось ему знакомо, хотя видел он её всего несколько минут. Вопрос он задал достаточно невинный, но сама формулировка оставляла слишком много возможностей для ответа, и, судя по всему, она это прекрасно поняла. Сандро, наблюдавший за ними со стороны, тоже это заметил и едва слышно выдохнул через нос, заранее предчувствуя продолжение. — Что-нибудь, чего вы ещё не знаете? — переспросила Джо. — Боюсь, после четырёх страниц о соли это будет непросто. Сандро рассмеялся, а Витторио опустил взгляд на мгновение, пряча улыбку. — Справедливое замечание. — Но я могу попробовать, — продолжила она. — Например, я не люблю, когда меня допрашивают. Витторио поднял бровь. — Тогда нам повезло. Я тоже не люблю допрашивать людей. — А что вы делаете вместо этого? — Слушаю. — И решаете, когда человек врёт? — Иногда. — А если не врёт? Витторио посмотрел на неё чуть внимательнее. — Тогда приходится слушать дольше. Сандро покачал головой. — Я уже начинаю жалеть, что познакомил вас. — Ты можешь уйти, — спокойно предложил Витторио. — Это мой дворец, — напомнил Сандро. — Тем более можешь уйти. На этот раз рассмеялись уже оба, и даже несколько слуг неподалёку невольно обернулись на звук. Напряжение, которое было в воздухе ещё минуту назад, немного разрядилось, но интерес Витторио к девушке никуда не исчез. Он снова посмотрел на медальон, однако теперь сделал это почти незаметно. Не стал спрашивать о нём напрямую. Пока. Вместо этого его взгляд вернулся к её лицу. — Хорошо, мадам. Тогда начнём с простого. Что вы помните о море? Не о том дне, когда вас нашли. До него. В голосе уже не было прежней официальной лёгкости. Вопрос был задан осторожно, но совершенно серьёзно. — Не имя. Не семью. Не страну. Что-нибудь совсем маленькое. Запах. Место. Песню. Чей-то голос. Любую вещь, которая приходит сама, когда вы не пытаетесь её вспомнить. Он сделал короткую паузу и добавил с едва заметной улыбкой: — И можете не беспокоиться. Если ответ окажется «я помню, что ненавижу вопросы кардиналов», я не сочту это уликой. Сандро снова усмехнулся. — А вот это уже стоит записать. Витторио бросил на него взгляд. — Не вмешивайся. — Я стою и молчу. — Именно это меня и настораживает. Сандро тихо рассмеялся, но действительно замолчал. Витторио снова перевёл взгляд на Джо и теперь ждал ответа без нажима, будто действительно был готов услышать что угодно — даже совершенно незначительную деталь, которая для неё могла оказаться важнее всех сведений, собранных при дворе. И, пожалуй, впервые с момента своего возвращения он перестал смотреть на неё как на загадку, которую требовалось решить. Ему стало интересно, какой она была до того, как море выбросило её на берег.

Джо ела молча. Не потому, что нечего было сказать, — просто хлеб был мягкий, подлива горячая, а солнце, падавшее из высоких окон на стол, пригревало плечи так, что не хотелось двигаться. Она отламывала кусок за куском и смотрела в тарелку, но Витторио видел: она слушала. Не подслушивала — слушала. Так, как слушают люди, которые привыкли понимать больше, чем им говорят.
За столом говорили о границе. О сборе, о бунте, о том, кто и что должен. Сандро задавал вопросы — короткие, точные, — и Витторио отвечал. Он рассказывал о приходах, о людях, о том, как один сборщик брал сверху, а другой просто не умел объяснить, зачем берёт. Слова были обычные. Привычные. Он говорил о Церкви так, как говорил о ней всегда: как о теле, у которого много рук, и не все руки чистые.
Джо слушала.
Она сидела чуть в стороне от них, но не так, как сидят люди, старающиеся остаться незамеченными. Она сидела прямо, но без той напряжённой выправки, которой отличались придворные дамы. Скорее так, как сидят люди, привыкшие к долгой дороге и научившиеся отдыхать в любом положении. Её волосы — рыжевато-золотистые, с медным отливом — падали на плечи непослушными прядями. Она не поправляла их. Солнце из окна ложилось на них так, что они казались почти живыми: каждая прядь ловила свет по-своему, и там, где тень от балки пересекала её плечо, волосы становились темнее, гуще, как будто в них пряталось что-то.
Витторио смотрел на неё дольше, чем следовало. Он замечал то, что замечать не хотел: линию шеи, которая исчезала под воротом простого платья; веснушки, рассыпанные по носу и щекам, — не придворная мода, не пудра, не уловка, а просто кожа, нагретая солнцем; губы, чуть обветренные, без всякой краски. И глаза — серо-зелёные, внимательные, с тем спокойным светом, который бывает у людей, много видевших и не привыкших об этом рассказывать.
Она была красива. Не той красотой, которую ценят при дворе — холодной, отточенной, вымеренной. Другой. Тёплой. Живой. Такой, от которой трудно отвести взгляд, потому что она не пытается его удержать.
Витторио отвёл взгляд сам.
А потом Джо отломила очередной кусок булки, положила его в рот, прожевала — и сказала, ни к кому particularно не обращаясь:
— Странно, как это устроено. Если человеку сказать, что он должен отдать часть своего урожая, потому что так велит Бог, он отдаст. Даже если ему нечем будет кормить детей зимой. Он отдаст, потому что боится не голода — боится ада. А если ему сказать, что он должен отдать часть урожая, потому что так велит король, он сначала спросит: а зачем? И если ответ ему не понравится, он не отдаст. Потому что короля он может увидеть. А Бога — нет.
Она замолчала и потянулась за чашей с вином. Взяла её обеими руками — как берут чаши люди, привыкшие к простой посуде, а не к тонкому стеклу, — и отпила. Потом поставила на место, и Витторио заметил, как её пальцы на секунду задержались на глиняном крае. Она не смотрела ни на него, ни на Сандро. Смотрела куда-то в стол, в пространство между тарелками, будто читала там что-то, чего не было. Прядь волос упала ей на лицо, и она не убрала её. Просто оставила. И от этого её лицо казалось ещё более открытым — и ещё более чужим.
— Получается, что тот, кого нельзя увидеть, имеет больше власти, чем тот, кого можно. — Она чуть наклонила голову. — Или, может быть, наоборот. Тот, кто говорит от имени невидимого, имеет больше власти, чем тот, кто говорит от своего собственного. Потому что за первым стоит страх. А за вторым — только человек.
Она снова замолчала. И только тогда, кажется, поняла, что сказала. Не то чтобы поняла смысл — смысл она, похоже, чувствовала давно, даже не зная, откуда. Она поняла другое: что сказала это вслух. За столом, где сидели наследник престола и кардинал Святой Церкви. В трапезной, где пахло едой, морем и старым камнем, и где даже слуги, казалось, на секунду перестали двигаться.
Джо подняла взгляд. Не виновато — скорее с тем любопытством, с каким человек смотрит, попал ли он в цель. Она не знала, что это была за цель. Но она видела, что попала. По лицам.
Витторио не двигался. Он держал в руке кусок хлеба, но не ел. Он смотрел на неё — и в голове у него было пусто и ясно одновременно. Он слышал такие слова раньше. Не от крестьян, не от придворных. От людей, которые читали слишком много и думали слишком долго. От тех, кого Церковь называла неудобными. Он сам иногда думал так — но никогда не говорил. Даже себе. А она сказала. За обедом. Между булкой и вином. Так, будто это была простая мысль, которая просто пришла ей в голову.
Сандро поставил нож. Медленно, без стука. Его лицо не изменилось — ни гнева, ни удивления, ни усмешки. Только внимание. То самое, с которым он слушал донесения о бунтах на границе. Он смотрел на Джо, и Витторио видел, как в его глазах что-то складывается. Не вывод. Пока только вопрос. Но вопрос уже был важен.
— Вы говорите так, — сказал Сандро, — будто сами это видели.
Джо пожала плечами. Движение было лёгкое, почти беззаботное — но Витторио заметил, что она не улыбнулась. Плечи у неё были прямые, но не напряжённые. Руки лежали на столе спокойно, пальцы не сжимались. Только в уголке губ что-то дрогнуло — и пропало.
— Я не помню, что видела, — ответила она. — Но, наверное, если мысль приходит сама, значит, она откуда-то взялась.
Она снова взяла чашу. На этот раз пила медленнее, будто давая им время. Витторио не знал, что сказать. Он кардинал. Он должен был возразить. Он мог бы сказать, что она упрощает, что Церковь — это не только страх, что вера — это не только власть. Он знал эти слова. Говорил их много раз. Но сейчас они почему-то показались ему пустыми. Потому что в её словах была правда. Не вся правда. Но та, которую он сам предпочёл бы не произносить вслух.
Он откусил хлеб. Прожевал. Проглотил. И сказал — ровно, без нажима:
— Вы сказали, что не любите, когда вас допрашивают. А сами, кажется, не против задать вопрос.
Джо посмотрела на него. В её глазах мелькнула усмешка — та самая, которая пряталась в уголке губ. Волосы всё ещё падали ей на лицо, и она снова не убрала их. Витторио поймал себя на том, что ему хочется это сделать. Просто убрать прядь. Не думая. И он сразу же отвёл взгляд.
— Я не задавала вопрос, — сказала она. — Я просто сказала, что думаю.
— Это опаснее.
— Почему?
— Потому что вопрос можно не услышать. А мысль — нельзя.
Сандро, сидевший напротив, медленно перевёл взгляд с одного на другую. Он не улыбался. Но что-то в его лице было — что-то, что Витторио не мог прочитать. Он знал Сандро слишком давно, чтобы не понимать: сейчас тот думал. Не о Джо. О том, что она сказала. И о том, что это значит.
— Вы знаете, — сказал Сандро, обращаясь к Джо, — что за такие слова при дворе можно потерять не только расположение, но и голову?
Джо отломила ещё кусок булки. Спокойно, будто он спросил её о погоде.
— Я этого не знала, — ответила она. — Но теперь буду знать. Спасибо, ваше высочество.
Она сказала это без насмешки. Без вызова. Просто как факт. И Витторио вдруг понял, что она действительно не знала. Не помнила. Не понимала, в каком мире оказалась. И это было — странно — самое опасное в ней. Не то, что она говорила. То, что она не боялась говорить.
Он посмотрел на Сандро. Сандро посмотрел на него. Между ними прошло что-то беззвучное — не мысль, не слово. Просто понимание. Оба они знали: эта девушка за столом не была ни придворной, ни крестьянкой, ни монахиней. Она была кем-то другим. Кем-то, кто не знал правил — и поэтому мог сказать то, чего не говорил никто.
Витторио отложил хлеб.
— Ешьте, мадам, — сказал он. — Остынет.
Джо посмотрела на него. Долго. Секунду, может, две. Потом взяла булку и отломила кусок. И ничего больше не сказала.

Джо не пошла к себе.

Она честно собиралась. Сандро сказал — идите спать, и она кивнула, и даже сделала несколько шагов в сторону коридора, который, как ей казалось, вёл к её комнате. Но коридор повернул не туда. Потом ещё раз. Потом она вышла в галерею с высокими окнами, где пахло цветами и морем, и поняла, что не узнаёт ни одной двери. Дворец был большой. Слишком большой. И вино в голове делало его ещё больше.

Она шла мимо тёмных гобеленов, мимо ниш, где стояли старые статуи, мимо свечей, которые уже зажгли слуги, — и не думала о том, куда идёт. Просто шла. Где-то внизу, за окнами, шумело море. Где-то за стенами спали люди. А она всё шла и шла, пока не оказалась в узком коридоре, в конце которого виднелась дверь. Приоткрытая. Из щели падал свет.

Джо толкнула дверь.

Комната была большая — не чета тем клетушкам, которые она успела увидеть во дворце. Высокий потолок с тёмными балками, широкое окно, за которым угадывалось море. На стенах — гобелены, не выцветшие, как в трапезной, а плотные, с изображением охоты. Тяжёлый стол у окна, заваленный книгами и бумагами. Свечи в бронзовом канделябре — три, все горят. А в углу — кровать. Широкая, с тёмным пологом, откинутым наполовину. На кровати, поверх покрывала, лежал Витторио.

Он был без камзола. В одной рубашке — белой, из тонкого льна, с широкими рукавами. Ворот расстёгнут, открывая ложбинку у горла. Рукава закатаны до локтя, открывая предплечья — жилистые, с тонкой светлой линией вен. Волосы растрёпаны — он, видимо, провёл по ним рукой. На коленях — раскрытая книга. Он читал. Или делал вид, что читает.

Когда дверь скрипнула, он поднял голову. Медленно. Сначала — с тенью досады. Как человек, которого оторвали от дела. Он даже чуть нахмурился — едва заметно, — и в этом движении было столько от человека, привыкшего, что его покой — это его право, что Джо на секунду показалось, будто она вломилась не в комнату кардинала, а в чей-то дом.

А потом он увидел, кто стоит на пороге.

И выражение его лица изменилось. Не сильно. Он не был из тех, кто позволяет себе сильно меняться. Но Джо успела заметить: глаза чуть расширились, рука на книге замерла, и на скулах — на мгновение — проступило что-то, от чего он тут же отвёл взгляд. Растерянность. Короткая, как вздох. Он посмотрел в сторону — на свечи, на окно, на что угодно, только не на неё, — и Джо поняла, что застала его врасплох. Кардинала. В его собственной комнате. Ночью. Пьяная девушка. Ну, конечно.

Он закрыл книгу. Положил её на кровать рядом с собой. И сел — не вставая, просто приподнявшись на локте. Рубашка натянулась на плечах. Он смотрел на неё — и в этом взгляде уже не было растерянности. Что-то другое. Более тёмное. Более усталое. И более живое, чем всё, что она видела за день. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, который вломился в твою комнату — и ты ещё не решил, что с ним делать.

— Мадам, — сказал он. — Вы не туда идёте.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Но Джо заметила, как он бросил взгляд на свой камзол, перекинутый через спинку стула, — и как на секунду в нём мелькнуло что-то вроде сожаления, что он его снял. Потом он снова посмотрел на неё — и уголок его рта чуть дрогнул. Не улыбка. Её тень. Он не собирался улыбаться. Но что-то в этой ситуации — в ней, пьяной, стоящей на пороге, в нём, полураздетом, застигнутом врасплох, — было настолько нелепо, что он не смог удержаться. Усмешка вышла короткая, почти незаметная, но Джо её увидела.

Витторио вздохнул. Он не стал спрашивать, как она здесь оказалась. Не стал читать нотаций. Он просто откинул покрывало — и встал. Босиком. Джо только сейчас заметила, что он босиком. На ковре у кровати валялись сброшенные сапоги. Он подошёл к ней — и в его движении было что-то такое, от чего воздух в комнате стал плотнее. Что-то от хозяина. От человека, который знает, что это его территория, его право, его комната, — и который сейчас решает, что с этим делать. Он взял её за локоть — мягче, чем Сандро, но так же твёрдо, — и потянул к двери.

— Идёмте. Я провожу вас.

Джо не пошла.

Она стояла, и он тянул её за локоть, и между ними натянулась невидимая нить — тонкая, как паутина, и крепкая, как канат. Витторио потянул ещё раз. Она не сдвинулась.

— Мадам, — повторил он. — Вы пьяны. Вам нужно...

— Что? — перебила она. — Спать? Воды? Я это уже слышала сегодня. От другого человека.

Витторио замолчал. Он смотрел на неё — и Джо видела, как в нём что-то борется. Что-то, что хотело вывести её. И что-то, что не хотело. Он не отпустил её локоть. Но и не тянул больше. Пальцы его — тёплые, чуть шершавые — лежали на её руке. Она чувствовала их через тонкий шёлк. Он, наверное, тоже чувствовал.

— Я не хочу идти к себе, — сказала Джо. — Там пусто. И темно. И я не знаю этой комнаты. Я вообще ничего здесь не знаю.

— Это не причина оставаться здесь.

— А что причина?

Витторио не ответил. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего Джо вдруг стало не всё равно. Не игра. Не вызов. Что-то настоящее. Он устал. Она видела это. Устал не от дороги — от чего-то другого. От себя, может быть. От той роли, которую носил с семнадцати лет. От пурпура, который снял сегодня вечером — и который всё равно оставался на нём, даже когда он лежал на кровати в одной рубашке.

А потом он сделал то, чего она не ожидала. Он отпустил её локоть — и отступил. Не к двери. Вглубь комнаты. К столу. Он стоял теперь спиной к ней, и Джо видела, как он провёл рукой по волосам — коротко, резко, как человек, который пытается собраться. Потом он обернулся. И усмехнулся — на этот раз открыто. Невесело. Но по-настоящему.

— Вы знаете, — сказал он, — я весь день думал, что хуже этого вечера уже не будет. Я ошибался.

— Это комплимент?

— Это констатация.

Он смотрел на неё. И Джо вдруг поняла: он не собирается её выгонять. Он уже понял, что не выгонит. Он просто ещё не решил, что с этим делать. Он стоял в своей комнате, босиком, в расстёгнутой рубашке, с книгой, брошенной на кровати, — и смотрел на неё, как смотрят на вопрос, на который не хочется отвечать. Он был хозяином здесь. Это чувствовалось в каждом его движении. Но она — она была гостьей, которая не уходит. И это меняло всё.

— Давайте в игру, — сказала Джо.

Витторио моргнул.

— Что?

— В игру. Правда или действие. — Джо чуть улыбнулась. — Вы никогда не играли? Правила простые. Один спрашивает — другой выбирает. Или говорит правду. Или выполняет действие. Или отказывается — и тогда проигрывает. Но вы не можете отказаться. Потому что кардиналы не проигрывают.

Витторио смотрел на неё. Долго. Потом — медленно — улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбаются гостям. Не той, которой улыбаются врагам. Другой. Той, которую он, наверное, не показывал никому уже много лет. Улыбкой мальчишки, который когда-то бегал по этим коридорам с Сандро и знал, что такое азарт.

— Вы предлагаете мне играть в азартную игру, — сказал он. — В моей собственной комнате. Ночью. В состоянии, которое вы сами только что назвали опьянением.

— Да, — сказала Джо. — Именно это я и предлагаю.

— Это неприлично.

— Это интересно.

Он молчал. Долго. Свечи горели, и воск капал на стол, и море шумело за окном. Джо стояла на пороге — между коридором и комнатой, между тем, что было, и тем, что могло быть. И ждала. Она видела, как он смотрит на неё — на платье, на волосы, на губы. Как его взгляд задерживается чуть дольше, чем следовало. Как он отводит его — и снова возвращает.

Витторио сделал шаг назад. Потом ещё один. Подошёл к столу. Взял свой крест — тот самый, с аметистами, — и не надел. Просто положил обратно. Рядом с перстнем. Потом обернулся.

— Одно условие, — сказал он. — Если я выиграю, вы идёте спать. Без возражений.

Джо улыбнулась — на этот раз широко, открыто. И шагнула в комнату.

— Договорились, — сказала она. — Кто первый?

Витторио посмотрел на неё. Потом на свечи. Потом снова на неё. Он стоял босиком на ковре, в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами — и в этот момент в нём не было ничего от кардинала. Только мужчина. Молодой. Усталый. И почему-то очень опасный.

— Вы гостья, — сказал он. — Начинайте.

Джо не стала садиться на стул. Она шагнула к кровати — и, не спрашивая разрешения, залезла на неё. С ногами. Прямо в платье. Прямо на покрывало, которое, судя по всему, было не из дешёвых — тёмное сукно с тонкой вышивкой по краю, из тех, что привозят с востока. Она уселась на середине, поджав под себя ноги, и откинулась назад, опираясь на руки. Голова чуть склонилась набок. Волосы — рыжевато-золотистые, растрёпанные — упали на плечо. Платье — тёмно-зелёный шёлк с золотой каймой — сбилось на коленях, открывая щиколотки. Босые. Она где-то потеряла туфли. Витторио не сразу это заметил. А когда заметил — отвёл взгляд.

Он стоял у стола. Смотрел на неё — на девушку, которая сидела на его кровати, в его комнате, ночью, пьяная, в чужом платье, босая, с руками, откинутыми назад, — и молчал. Потом покачал головой. Медленно. Так, как качают головой люди, которые уже перестали удивляться и просто принимают происходящее как данность. Витторио был в одной рубашке — белой, из тонкого льна, с широкими рукавами. Ворот расстёгнут, открывая ложбинку у горла. Рукава закатаны до локтя. На предплечьях — жилистых, с тонкой светлой линией вен — ни одного перстня, ни одного креста. Только кожа. Только руки. Джо смотрела на эти руки — и думала, что впервые видит его без всего того, что делает его кардиналом. Без пурпура. Без аметистов. Без перстня, который он оставил на столе. Просто мужчина. Молодой. С растрёпанными волосами. С усталыми глазами. С этой тенью усмешки, которая пряталась в уголке губ.

— Вы, — сказал он, — невозможная.

— Вы это уже говорили.

— Я повторюсь.

Он отвернулся. Подошёл к столу. Там, среди книг и бумаг, стоял кувшин — глиняный, тёмный, с узким горлом. И два бокала. Не глиняных, как в трапезной. Стеклянных. Тонких, на длинных ножках. Витторио взял один, посмотрел на свет — не треснул ли, — и поставил рядом с кувшином. Потом второй. Потом откупорил кувшин и налил. Вино было розовое — светлое, почти прозрачное, с запахом, который Джо уловила даже с кровати. Что-то цветочное. Что-то тёплое.

— Это не то вино, что мы пили за обедом, — сказал он, не оборачиваясь. — Это из моих запасов. Привезли из Вальдорре. Я его прячу от Сандро — он выпьет всё, если найдёт.

Он говорил это ровно, будто объяснял что-то само собой разумеющееся. Будто не было в комнате пьяной девушки, сидящей на его кровати. Будто он просто решил выпить вина перед сном. И, может быть, ему это почти удавалось. Голос не дрогнул. Руки не дрожали. Только когда он ставил бокал на стол, стекло звякнуло чуть громче, чем следовало. Он на это не обратил внимания. Или сделал вид, что не обратил.

— Правда или действие? — спросила Джо.

Витторио замер. Он стоял спиной к ней, держа кувшин в одной руке, бокал — в другой. И на секунду — всего на секунду — его плечи напряглись. Потом он поставил кувшин. Медленно. Потом поставил бокал. Ровно. И только тогда обернулся.

Лицо у него было совершенно серьёзное. Преувеличенно серьёзное. Как у человека, который изо всех сил старается не улыбнуться. Он смотрел на неё — на девушку, сидящую на его кровати с руками, откинутыми назад, с растрёпанными волосами, с веснушками, которые стали заметнее на раскрасневшихся щеках, — и в его глазах было что-то, чего Джо ещё не видела. Не насмешка. Не усталость. Что-то живое. Что-то, что он прятал под пурпуром, под крестом, под всеми своими перстнями. Что-то, что сегодня — в этой комнате, при свечах, с ней — вылезло наружу.

— Вы уверены, что хотите начать именно так? — спросил он. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

— А что не так?

— Всё, — сказал он. — Вы сидите на моей кровати. Вы пьяны. Вы предлагаете мне игру, в которой я не могу отказаться. И вы спрашиваете — «правда или действие». — Он сделал паузу. — Это похоже на ловушку.

— Это и есть ловушка.

— Спасибо, что предупредили.

— Я честная.

Витторио усмехнулся. Коротко. Одним уголком рта. Потом взял бокалы — оба, в одну руку, — и кувшин. И подошёл к кровати. Он не сел. Он просто поставил бокалы на прикроватный столик — маленький, тёмного дерева, с резными ножками, — и налил вино. Розовое, почти прозрачное, оно поймало свет свечей и стало тёплым, как закат. Он взял свой бокал. Отпил. Посмотрел на неё — поверх края.

— Правда, — сказал он.

Джо моргнула.

— Что?

— Я выбираю правду. — Он опустил бокал. — Один вопрос. Один ответ. Без уклонений. Как вы и сказали.

— Это не так работает.

— Теперь так.

— Вы меняете правила.

— Я кардинал. — Он посмотрел на неё. — Мне можно.

Джо смотрела на него. Потом — медленно — улыбнулась. Она не ожидала, что он так быстро включится. Что он не будет отшучиваться, не будет увиливать, не будет читать нотаций. Что он просто возьмёт и скажет: «Правда». И будет смотреть на неё так, будто это он задаёт вопросы, а не она. Она смотрела на него — на его руки, на его расстёгнутый ворот, на то, как он стоит, чуть склонив голову, с бокалом в руке, — и думала: где брешь? Где то место, где кардинальская стена даёт трещину? Она видела усталость. Видела усмешку. Видела, как он смотрит на неё — дольше, чем следовало. Но этого было мало. Ей нужна была брешь. Что-то, что он прятал. Что-то, что он не показывал никому. Она хотела найти это. И она собиралась искать.

— Хорошо, — сказала она. — Правда. — Она чуть подалась вперёд, опираясь на руки, и посмотрела на него снизу вверх. — Как в таком возрасте стать кардиналом? Двадцать лет. Это... — она чуть запнулась, подбирая слово, — это ведь не обычный путь. Так не бывает. Значит, кто-то помог. Связи? Семья? Или вы просто очень хороший?

Витторио замер. Бокал в его руке чуть наклонился — и он выпрямил его. Медленно. Он смотрел на неё, и Джо видела, как что-то в его лице меняется. Не сильно. Он не был из тех, кто позволяет себе сильно меняться. Но она видела: вопрос попал. Не в бровь. В глаз.

Он отпил вина. Ещё раз. Медленно. Потом поставил бокал на столик — рядом с её, нетронутым. И сел. Не на кровать. На стул — тот самый, что стоял у стола. Он сидел напротив неё, на расстоянии вытянутой руки, и смотрел на неё. И в его взгляде больше не было преувеличенной серьёзности. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что он, кажется, и сам не ожидал показать.

— Связи, — сказал он. — Семья. И немного того, что вы назвали «просто очень хороший». Хотя это, пожалуй, наименее важное из трёх.

Он замолчал. Джо не стала спрашивать, что это значит. Она просто смотрела на него. И ждала. Она видела, как он сидит — чуть подавшись вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. Без перстня. Без креста. Без всего. Только рубашка. Только он. И где-то в этой позе — в том, как он смотрел в сторону, как сжимал руки, как молчал чуть дольше, чем нужно, — была брешь. Джо чувствовала её. Она была рядом. Совсем рядом. Стоило только задать следующий вопрос. Или дождаться, когда он задаст свой.

Витторио поднял голову. Посмотрел на неё. И в его взгляде что-то изменилось. Что-то, от чего Джо вдруг поняла: сейчас он спросит. Сейчас будет его очередь. И она ещё не знала, что именно он выберет — правду или действие. Но она уже знала, что не отступит.

— Теперь моя очередь, — сказал он. — Правда или действие, мадам?